Общество мертвых слепней

Летом 2014 года я впервые в жизни оказался в роли вожатого в детском лагере. Те две июльские недели многое поменяли в моей жизни, и мне понадобился целый год, чтобы переосмыслить этот опыт и поделиться им с читателями Партизанинга.

В нашей работе мы постоянно касаемся вопросов городских сообществ, работаем с темами исключения и вовлечения. Детский лагерь оказался площадкой для наиболее интенсивного общения, позволившего стать частью необычного арт-эксперимента. Проект, со-авторами которого стали дети и подростки лагеря в Никола-Ленивце, стал самым интересным, но одновременно и самым сложным для документации и описания, в котором я когда либо участвовал.

 

 

Детский лагерь стал идеальной площадкой, где группа людей находится в постоянном контакте, будучи оторванными от рутинных связей обыденной жизни. Именно такая среда позволяет как детям и подросткам, так и молодым вожатым почувствовать большую свободу в самовыражении. Эта среда также имеет свои схожие стороны с другими закрытыми системами. Даже такими, как тюрьма. Интересным образом здесь появляются свои дефицитные продукты (конфеты, чипсы и шоколадки), татуировки (нарисованные маркерами и хной), оружие (рогатки, нунчаки и деревянные мечи). В обмен на конфеты (имевшие в лагере ценность схожую с сигаретами в тюрьме) можно было себе сделать татуировку или заказать у местных умельцев деревянный клинок.

Помимо роли вожатого в лагере у меня была задача вести курс, в рамках которого мы должны были сделать арт-проект к Архстоянию. Я не сторонник создания материальных объектов и других аттракционов для развлечения светской публики, но придерживаюсь мнения, что наиболее интересным форматом современного искусства является то, что Йозеф Бойс называл социальной скульптурой. Именно детский лагерь с его изолированностью стал наиболее благоприятной средой для создания такой социальной скульптуры, где художник в самом большем случае является модератором процесса, а авторами и единственными полноценными зрителями этого коллективного действа становятся только сами участники этого арт-эксперимента.

В качестве формата работы мы выбрали идею секретного общества, имевшего свой кодекс правил; первое из которых, естественно, гласило — не разглашать то, что мы обсуждаем на наших собраниях. Это накладывает на меня ряд ограничений, связанных с тем, о чем я могу и не могу писать в этой статье. Нужно также отметить, что проект был реализован в рамках англоязычной смены, поэтому большинство надписей на иностранном языке.

 

 

Местом для ежедневных встреч (после того, как мы чуть не утопили местный плот) стало кладбище домашних животных на отшибе детского лагеря с живописными могилами собачки Тузика и других кошечек и канареек, которых уморили обитатели лагеря и окрестных деревень.

Здесь на кладбище, в секрете от родителей и руководства лагеря, мы могли спокойно обсуждать все те темы, о которых подросткам и детям обычно не с кем поговорить. В качестве модератора я мог лишь делиться своими собственными историями вроде переживаний детства, связанных с разводом своих родителей, или взаимоотношений со своим 7-летним сыном, а также следить за тем, чтобы никто из участников обсуждения не позволял себе агрессивных или обидных комментариев в адрес других участников нашего сообщества.

Невероятным образом, мы создали потрясающе доверительную атмосферу, в которой могли обсуждать самые сложные и волнующие темы, делиться своими страхами и переживаниями.

 

04

 

Одних разговоров было мало. И поэтому мы обращались и к практике. Одной из ключевых тем обсуждений были вопросы дискриминации и неравноправия. В частности темы эйджизма — дискриминации по возрастному признаку. А также проблемы, связанные с самим лагерем. В свою очередь, я рассказывал о самых передовых формах и направлениях коллективного искусства.

 

Первым делом мы организовали обще-лагерный протест — против еды в лагерной столовой, нехватку сладостей и йогуртов. Каждый сам выбирал против (или за что) ему хочется высказаться.

Интересно, что этот протест в результате научил нас, что любая свобода, в том числе неповиновения, имеет обратную сторону — ответственность. Именно эта обратная сторона связана со всеми сложностями на пути к самоорганизации, в данном случае детей.

 

 

 

 

Мы исследовали окрестности потрясающего паблик-арт заповедника, обзаводились своим фольклором, песнями, шутками, правилами. Обучались рисованию баллончиками, обсуждали вопросы развода родителей, наркотики, сексуальность, дружбу, взаимоотношения между мальчиками и девочками. Однако время шло, и подходил момент, когда от нас требовалось показать что-то окружающему миру, родителям, другим людям, посетителям Архстояния.

Территория Николы стала нашем домом, нашей страной, нашей территорией, которую мы охраняли. И в ближайшие выходные мы ожидали нашествие. Нашествие варваров, толпы, завоевателей, зрителей, требующих развлечений и продукта, который они смогут потребить. Мы находились в ситуации давления и прокрастинации. Мы не хотели ничего показывать, наш кодекс не позволял нам ни о чем рассказать. Да и о чем мы могли рассказать? Ведь только будучи частью этого коллектива, человек мог понять что это за искусство, в котором нет ни размеров, ни цвета, ни стоимости. А есть что-то другое, более важное и личное.

И тогда к нам в головы пришла замечательная идея. На предстоящие выходные в наши места должны были приехать тысячи людей, которые заплатят деньги за въезд, проживание, еду. Они привезут с собой сладости и другие вкусности, которые имели действительную ценность в этих краях. И мы решили, что нашим объектом искусства для демонстрации станет касса и шлагбаум, которые мы установим в лесу перед въездом в Николу.

 

 

На подъезде, посреди леса мы установили наш детский партизанский блок-пост. Мы тормозили все подъезжающие к заповеднику автомобили, требуя свою дань, плату за пребывания на нашей территории, восстанавливая справедливость, переворачивая ситуацию вверх ногами, переписывая правила. Вы хотите искусства? Отдайте нам свои конфеты. Теперь это искусство.

 

 

Это искусство имело свой вкус, мы моментально его монетизировали, мы получали свою плату. Мы ели и были художниками. В первые дни улов был небольшой. Но и его хватало на то, чтобы понимать, что мы любим современное искусство. Пирожки, жвачки, эм'энд'эмс становились чем-то большим, чем просто едой.

 

10

 

В дни проведения Архстояния мы набирали дань уже коробками. Мы делили награбленное по-честному в нашем лесном логове. Улов был таким большим, что мы уже могли делиться им и с другими жителями нашего лагеря.

 

11

 

Время нашего пребывания в лагере заканчивалось. Мы думали как быть дальше. Оставлять ли, в качестве нашего наследия следующим поколениям детей, надписи и руководства к действию или унести в могилу наши знания и наш успех. Мы ощущали наш коллектив как один организм; у которого был день своего рождения и, конечно же, смерти. Мы понимали, что унести, перенести, перевести все это дальше, к себе домой, даже на другую смену не удастся. Мы здесь и сейчас. И больше мы тут никогда не окажемся. Мы смертны. И поэтому мы должны организовать похороны. Мы начали наши встречи с кладбища, на нем мы и закончим.

 

 

Мы взяли коробку и положили в нее все, что было связано с нашим закрытым клубом. Наши записи, правила, любые напоминания. На куске картона мы написали все те вещи, с которыми мы также хотели бы распрощаться — с нашим эгоизмом, болью, тяжелыми воспоминаниями, одиночеством. Кто-то написал и отдельные послания; мы отстригли по локону волос. Все это было упаковано в коробку и завернуто в наш флаг.

В последнюю ночь мы укутались в наши красные мантии-пледы из Икеи. Взяли в руки бездыханное тело нашего коллектива, в пакет дрова и отправились в последний путь.

 

 

Все воспоминания и напоминания были преданы огню. Мы пели песни. Пугали задержавшихся в Николе посетителей Архстояния. Провели отдельный обряд в свеже-спиленном Зикурате. Смотрели звезды с крыши Ротонды. Прощались с Николой и друг другом.

 

 

Когда стало светать мы отправились в наше последнее путешествие на край Николы. Миновали долину Эха с ее концентрическими кругами.

 

 

Пошли по мосткам...

 

 

Сквозь утренний туман...

 

 

Мимо осиного гнезда...

 

 

На самое отдаленное поле. Где растут цветы. И сохнет сено.

 

 

И там, сидя на одном из этих стогов, мы встретили солнце. Последний рассвет в нашей жизни...

 

 

Уже вечером мы были дома. Мы вспоминали все то, что произошло с нами в Николе как сон. Сон, который изменил нашу жизнь.

 

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal