Обнаженный город


Поддельный, сделанный наподобие подлинного, лицемерный, неискренний — именно в таких значениях слово «фальшивый» сегодня можно услышать в критике благоустройства Москвы. Но почему подлинность вдруг приобрела такую ценность? Кого сегодня может заботить натуральность, естественность города? И что вообще значит этот язык земли и корней, чем настоящий город лучше фальшивого? Наиболее полное описание и анализ феномена подлинности и фальшивости применительно к современным городам мы находим в книге американского социолога Шарон Зукин «Обнаженный город: Смерть и жизнь аутентичных городских мест». Название книги содержит аллюзию на широко известную работу Джейн Джекобс, одной из основоположников градостроительной концепции «нового урбанизма», предопределившей развитие американских городов по стандартам хипстер культуры. Как организующая тема книги о визуальной экономике и редевелопменте в Нью-Йорке, эта аллюзия преследует две цели — призвать в помощь фигуру большого масштаба, чьё наследие до сих пор ощутимо и востребовано в Нью-Йорке, и обнажить лёгкость, с которой идеи Джекобс были присвоены частным капиталом, отнявшим у лучших мест города, по мнению Зукин, их душу. Насколько применима подобная риторика к Москве, тем более в исполнении социолога? Может ли у города быть душа? И должны ли мы считать преступлением против этой души программы благоустройства? Зукин отвечает безоговорочным «да».

The Guardian назвали «Обнаженный город»[1] наиболее влиятельным исследованием современного города за последние несколько лет. Совершенно не случайно книга увидела свет в пятидесятую годовщину публикации «Смерти и жизни» Джейн Джекобс. Профессор социологии Бруклинского колледжа (Городского университета Нью-Йорка) Шарон Зукин достойный преемник Джекобс, однако в отличие от неё, Зукин утверждает, что государство и муниципальные власти играют важную роль в предотвращении приватизации общественных пространств и сохранении «подлинности города». Объявленный Джекобс в 60-е диктат «человеческого масштаба» в городском планировании и укрепление образа жизни «городской деревни» привели к возвращению среднего класса в некогда покинутые им центры больших городов. По мнению Зукин, господство среднего класса в общественной культуре представляет собой такую же угрозу для многообразия городских сообществ, как и влияние корпоративного сектора. Доминирование эстетики среднего класса привело к появлению в городском дизайне «подчиняющей одинаковости». Города, по мнению Зукин, теряют свою «аутентичность». Они больше не являются местами, где люди могут пустить корни, но местами, где люди потребляют специфический «опыт» места, и двигаются дальше. Фальш-город создаёт единую общность пассажиров, потребляющих «не-места» (Марк Оже). Фальш-город это пространство не определимое ни через историю, ни через идентичность, ни через социальные связи.


Domino Park. Photo: Aether Images

Сегодня, считает Зукин, в городском воображаемом установилась прочная связь между аутентичностью и «крутостью». Зукин пишет, что интерес к аутентичности возник в ответ на усиливающуюся стандартизацию и однообразие способов жизни. Города повсеместно становятся одинаковыми и безликими, что в свою, очередь ведет, к спросу на различия, возможно преувеличенные или воображаемые:
«Сегодня не обязательно быть аутентичным, достаточно объявить, что видишь аутентичность». Что делает городские места аутентичными и как определить, что такое «аутентичность»? Зукин относит аутентичность одновременно и к внешнему виду, и к ощущению места, а также к социальной связности, которую создает место. «Хотя мы считаем, что аутентичность относится к врожденным качествам территорий, она действительно выражает наши собственные тревоги о том, как меняются места. Идея аутентичности важна, потому что она связывает наше индивидуальное стремление укорениться в исключительное время и место с более крупными общественными силами, которые переделывают наш мир из многих мелких и часто невидимых действий. Говорить об аутентичности означает, что мы знаем об изменяющейся технологии власти, которая разрушает один пейзаж смысла и чувства и заменяет его другим». Для Зукин, таким образом, понятие «аутентичность» схватывает не только то, что имеет прошлое, является исторически первым, верным традициям, но и что-то уникальное, новое, креативное, инновационное в городском ландшафте. Почему, в таком случае, Нью-Йорк к началу ХХI века оказался «голым».

«Хотя этот ["аутентичный"] город отдает свое почтение как истокам, так и новым началам, он, считает Зукин, в недостаточной степени защищает права жителей, рабочих и владельцев небольших магазинов представителей среднего класса, мелкий бизнес и социальные низы оставаться на месте, не переезжать из одного района в другой в поисках дешёвой аренды. Именно это социальное разнообразие, а не только разнообразие зданий и функций, придает городу его душу». Аутентичность таким образом — это социальное право, инструмент борьбы против престижности районов как следствия джентрификации. 

Аутентичность таким образом — это социальное право, инструмент борьбы против престижности районов как следствия джентрификации.  

Обнаженный город наполнен проницательными рассказами о нью-йоркских кварталах, наполненных драматическими фактами джентрификации. Катализатором этого процесса Зукин считает «аутентичность». Так, писатели, эмигрировавшие в грязный и опасный Бруклин после 70-х годов, обнаружили, что эстетика улиц и зданий подтверждает их собственное чувство идентичности. Писатель Паула Фокс писала, что «ей нравится ходить к бакалейщику на улицах, выровненных старыми домами, которые не скрывают звёзд, гулять под сенью деревьев и отмечать перемены, от пышных листьев до голых ветвей, более ярких, чем календарь». Писатели нашли Бруклин привлекательным, потому что это был не Манхэттен. Конечно, важным фактором их переезда были дешевые арендные ставки. Но здешний темп жизни, добрососедские связи и менее искушенные стандарты светской жизни сделали его более похожим на остальную часть Соединенных Штатов, чем фешенебельный Манхэттен. Бруклин казался более «аутентичным», потому что он резонировал с воспоминаниями большинства писателей о своем доме.


Courtesy Brooklyn Brewery

Историю о том, как Бруклин стал «крутым» Зукин начинает с района Уильямсбург (северная часть Бруклина). Новая аутентичность Уильямсбурга началась с малорентабельного и довольно опасного района, который начал заселяться молодыми художниками, создавшими музыкальные сцены, зины и экспериментальные формы искусства с небольшой рыночной стоимостью. Местные СМИ, которые изначально разрабатывались не только для инсайдеров альтернативные еженедельные газеты, вики и блоги, были любезны в освещении локальных культурных событий. Благодаря распространению средств массовой информации Вильямсбург превратился в узнаваемый местный продукт для глобального культурного потребления: подлинный крутой Бруклин. Нью-Йорк Таймс объявил Уильямсбург новой Богемией, что привлекало толпы покупателей и туристов каждые выходные. Когда Уильямсбургу удалось «споймать хайп», стал меняться его этнический состав: от конгломерата из белых рабочих, чернокожих и пуэрториканцев к сочетанию белых художников и музыкантов, некоторые из них воспользовались пустующими общественным пространством в парке Мак-Каррен, где в заброшенном бассейне начали проводиться бесплатные вечеринки Rubulad и концерты пост-панк-групп, многие из которых жили по соседству. Такие DIY-вечеринки, как Rubulad, играют важную роль в современной тенденции обновления городов средствами популярной культуры.


Brooklyn Bowl. Photo: Scott Harris

История хипстер джентрификации Уильямсбурга задает фокус переосмысления городского места как культурного инкубатора для продуктов «аутентичной» крутизны, чьё символическое производство подчиняется таким же экономическим циклам, как и любой другой тип производства. «Аутентичное переживание местного характера стало локальным брендом». Новые предприниматели Уильямсбурга отчеканили аутентичность района на заказ среднего класса и оформили своё собственное видение района в мощную историю происхождения. Эта история не имела никакого отношения к реальному происхождению Уильямсбурга: в начале XX века его населяли безработные, сутенёры и бандиты. Тем не менее, поскольку всё больше художников переезжали сюда, их способность находить и развлекать друг друга 一 через уличные DIY-вечеринки, дискуссии и перформансы создала теплицу «аутентичности».

Вокруг каждого узла временных событий культурные предприниматели построили новую инфраструктуру досуга, которая преобразовала социальный капитал района и привлекла медиа, интерес которых способствовал продолжению изменений. Когда кафе и бары становятся институтами соседства, новые посетители мероприятий, клубов, художественных галерей или читатели блогов, присоединяются или организуют свои. Критическая плотность новых ресторанов и независимых баров в Уильямсбурге вскоре закрепила за районом звание «эпицентра крутости». Новый бизнес Уильямсбурга изобрел сообщество как новый терруар для инди-музыки, альтернативного искусства и модных ресторанных блюд. «Места для крутого культурного потребления создают привлекательный образ для мало приятного района, который затем катализирует коммерческое возрождение, приток людей с деньгами и, наконец, строительство новых роскошных апартаментов с экстравагантной арендной платой». Крутое культурное производство создает новый, этнически белый район.


Red Hook, Brooklyn. Portsidenewyork.org

История становления модного Уильямсбурга 一 это романтическая история независимых художников и культурных джемов, участия и творчества. Это противоположность корпоративного, манхэттенского выпендрежа. Но это также история о пассивности государственных чиновников, которые игнорировали просьбы местных производителей о нарушении арендодателями договоренностей: отказа продлевать или резкого повышения арендной платы, когда они видели, что приезжает всё больше художников. Людей искусства по-прежнему притягивают большие города, в особенности большие и богатые, где можно сделать карьеру. Зачастую само их присутствие ставит печать инновации на «модный» район, где тут же появляются галереи, оживляется рынок недвижимости. Однако целью большинства стратегий нового экономического развития средствами культуры Зукин видит в улучшении условий проживания и повышении стоимости недвижимости, что исключает низкую арендную плату. Это повышает риск выселения творческой публики. Подобным образом рабочие места новых производителей культуры оплачиваются так скудно и непостоянно, что художники не могут позволить себе жить в аутентичном городе.

Зукин, таким образом, не соглашается с влиятельной и спорной теорией Ричарда Флориды о роли «креативного класса» в экономическом росте постиндустриальных городов. Флорида утверждал, что города, которые хотят процветать, должны удовлетворять вкусы и предпочтения художников и других городских специалистов, которые занимаются «креативной» работой, и что это в конечном итоге принесет пользу всем городским жителям. Зукин назвала эту идею «глупой»: «Город выживает только на основе социального разнообразия, когда у представителей разных классов есть работа, а местные органы власти заботятся о том, чтобы в городе было место для всех».


McCarren Park. Photo: Julienne Schaer

В то время как культурные предприниматели приехали в Уильямсбург из разных регионов мира, большая часть рэп-исполнителей и их семей, приехали в центр Бруклина из Африки и Карибского бассейна. В отличие от хипстеризированного Уильямсбурга, черный Бруклин оставался опасным. Зукин описывает, как рэперы создали историю происхождения, которая стала основой для новой аутентичности Бруклина. Поскольку Уильямсбург экспортирует бруклинское искусство, музыкальные группы, крафтовое пиво и футболки по всему миру, бруклинский хип-хоп стал мировым брендом. Так, посредством рэпа черный космополитизм противостоит постепенному демографическому «отбеливанию» Бруклина.

Любопытно, однако, что сама Зукин верит в аутентичность места, товарное использование которой она осуждает. По её словам, она развивает концепцию аутентичности опираясь на идеи о подлинном «Я» («я» близкое к природе), найденных у Шекспира и в романтической философии Жана Жака Руссо. Проблема современного города, по ее словам, заключается в том, что вместо того, чтобы быть качеством людей, аутентичность теперь понимается как атрибут вещей (например, пиво или сыр, и даже опыт [переживания]). Такое положение дел Зукин называет «кризисом аутентичности». Ссылаясь на Анри Лефевра и Дэвида Харви, Зукин утверждает, что «аутентичность может быть выразителем "права на город", которое культивируется длительностью проживания, использованием и привычкой».

Признавая свои разногласия с Джекобс, которая не читала город на уровне экономической структуры, Зукин понимает, что государственная политика необходима для смягчения последствий джентрификации. Однако парадокс общественного пространства она видит в том, что государственный контроль может сделать его более репрессивным, более узко-идеологическим и не репрезентативным. Именно это мы можем наблюдать на улицах Москвы. Фальшивый лоск столичного благоустройства является культурной формой власти над общественными и приватными территориями Москвы, который оказывает давление на жителей города. Власти забыли о корнях в том смысле, что у большого числа людей отнято право обитать в пространстве, а не потреблять его как опыт.

Именно это мы можем наблюдать на улицах Москвы. Фальшивый лоск столичного благоустройства является культурной формой власти над общественными и приватными территориями Москвы, который оказывает давление на жителей города. Власти забыли о корнях в том смысле, что у большого числа людей отнято право обитать в пространстве, а не потреблять его как опыт.

Московская товарная аутентичность — это форма потребления культуры, в первую очередь еды, кофе, пива и недвижимости. Москва теряет душу, поскольку в результате процессов благоустройства и реноваций прерывается связь людей и места, а вместе с ней уверенность в том, что соседи, здания и любимая булошная останутся на прежнем месте и завтра. Частно-государственный девелопмент московских властей отнимает право горожан изобретать новое применение старым вещам, возможность самим регулировать социальную жизнь. Латте опасен для Чистых прудов, поскольку определяет аутентичность исключительно как право потреблять иначе, чем принято у большинства. Культура капуччино, а не фальш-фасады, усиливает социальные различия в Москве и приводит к гомогенизации в нашем стремлении отличаться друг от друга. Доминирование в фальш-городе эстетической точки зрения на общественную жизнь развязывает руки агрессивному урбанизму роста и комфорта.

Единственной демократической альтернативой как частному, так и государственному управлению Зукин считает различные системы попечительства (stewardship). Такая модель управления будет способствовать коллективной ответственности за общественное пространство среди обычных горожан, а не только корпораций, среди мелких предприятий и магазинов, а не только владельцев коммерческой недвижимости или муниципальных учреждений. «Модель такого управления берет свое начало не от влиятельных компаний в Манхэттене, но от поставщиков продуктов питания из Рэд Хук Парка (Red Hook Park).

Книга Зукин также обращает внимание на движение районного активизма на протяжении 2000-ых, которое повлияло на политику администрации мэра Блумберга, а именно к утверждению «Третьего регионального плана», поддерживающего новые инициативы по озеленению и «оживлению» парков и уличной среды в зонах мало используемых городских набережных гавани Нью-Джерси и Лонг-Айленда. Фактически администрация приняла эту политику под давлением коалиции соседских сообществ, проводивших несколько месяцев агитационную кампанию с требованиями о пересмотре дискурса и планов реорганизации города. Политическое участие на уровне соседств теперь помогло выбрать режим управления, который обеспечил обязательное включение местных жителей в крупномасштабные градостроительные проекты. Аутентичность в этом случае стала рычагом культурной борьбы, позволившей предъявить и отстоять претензию социальных низов на городское пространство. 

Значение подлинности заключается в силе разнообразия и памяти места. Сохранение аутентичных городских мест, непредсказуемых пространств свободы, становится средством производства и визуальным выражением новой гордости за себя и за город. «Такой город люди любят и оберегают». Аутентичность связана с демократией, которая как в политике, так и в физическом пространстве города часто может быть громкой, непослушной и даже опасной.

[1] Zukin, Sharon (2010). The Naked City: The Death and Life of Authentic Urban Places. New York: Oxford University Press

Иллюстрации: Things to DoWhat to Do in Williamsburg

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal