Зачем нам новые библиотеки?

В 2012 году правительство Москвы запустило программу модернизации общественных библиотек. Результатом реализации этой программы Департамент культуры видит возвращение в общественные библиотеки широких масс населения. Библиотеки должны превратиться из «места, где можно взять книгу» в «городские гостиные»[1]. По итогам независимого исследования отношения горожан к этим изменениям, предпринятого лабораторией «Партизанинг», 70% участников опроса поддерживают инициативу властей и приветствуют перемены.

Этот текст преследует цель критического осмысления реформ Библиотечного Центра в контексте превращения общественных библиотек в досуговые центры. Ниже речь пойдет о культурных основаниях и социальных функциях общественной библиотеки как института, переживающего трансформацию.

 

Что такое библиотека

Результаты исследования, ровно как и выступления участников в рамках их публичной презентации в библиотеке «Проспект», говорят о желании потенциальных пользователей обнаружить в обновленной библиотеке место для их привычных досуговых практик: обсуждались возможности проведения кино-клубов, встреч с писателями по образцу книжных магазинов, организации кружков по вязанию, садоводству, появления закусочной и консультанта, выполняющего роль гида по книжному собранию, даже своего  рода штатного психолога, помогающего «сформировать запрос».

Обсуждению целесообразности внедрения этих и других новшеств в режим функционирования библиотеки мы посвятим особое место, но прежде обсудим то, чем библиотека является сейчас, то с чем она имеет дело традиционно, а не то какой мы хотим её видеть в будущем. Для этого нам стоит переориентировать взгляд с периферийных практик на саму суть библиотеки как культурного института, главной целью которого является хранение книжного фонда — того, что определено как наследие культуры определенного общества и приобщения к нему широкой общественности[2]. Современные библиотеки по определению являются общественными. Открытый доступ к ним являлся символом просвещения и прогресса.

Сохраняя произведения, представляющие культурную ценность, библиотека одновременно с этим несет деструктивный характер, поскольку результат отбора культурного наследия репрезентирует только то, что считается существенным в рамках доминирующей культуры. Остальное ожидает забвение и разрушение. Этот институт, пользуясь авторитетом науки, анонсировал де-идеологизированный каталог библиотечного фонда как объективную данность, а способность к его наполнению и упорядочиванию только укрепляет этот авторитет за функционерами библиотек[3].

Библиотека действительно объединяет и в тоже время разграничивает, становясь одной из многих смыслопроизводящих структур задействованных в становлении государства.

Это сила, которая направлена на превращение «крестьян во французов»[4]. В ходе унификации школьных и библиотечных систем, государственному генерированию новых народных традиций, массовизации спорта, появления публичного искусства, культурное разнообразие традиционного общества постепенно уступают место национальной монокультурности, опровергающей существование локальных религиозных, расовых, гендерных, сексуальных различий в рамках искусственно сконструированного народного сообщества с однородной культурной матрицей[5]. То, что его члены получали в библиотеке, это прежде всего часть общего согласия в отношении того кем мы есть, картина мира, которая должна не навязчиво отсылать к национальной идеологии. Эта монокультурность могла выражаться во взглядах, касающихся биологической и культурной эволюции, технического прогресса, изменений в искусстве и изобразительных техниках, способах жизни отличных от других (западных или советского) обществ, анатомии человека или проблем геологии, но независимо от того, что наполняет библиотечный фонд, он указывает на существование только одного возможного прочтения тематики, которое позволяло понять действительность.

Разносторонность библиотечных собраний: книги о природе, диких зверях, путешествиях — неважно, была (и остается) мнимой, потому что говорят все они одно и то же, выступая инструментом производства согласия в обществе. Общественной библиотека, по сути, никогда не была. Не только потому, что культурное многоголосье здесь невозможно, но потому что библиотека была (и остается) одним из наиважнейших инструментов «символического насилия» (П.Бурдьё). Низшие классы не случайно чувствуют здесь себя неловко – они не только не могут найти здесь то, что было бы фрагментом их культурного мира[6], но и потому что они не понимают, почему восприятие культурного наследия определено этой институцией как условие полноправного членства в обществе, к которому они принадлежат. Библиотека, следовательно, является не только пространством культурного разграничения, но также общественного исключения и социальной сегрегации.

 

Барьеры обобществления библиотеки

Этот двузначный статус библиотеки был осознан в послевоенные годы и стал предметом широкого обсуждения западных интеллектуалов. В итоге была предложена и реализована серия мероприятий по устранению барьеров «истинного» обобществления библиотеки.

Среди них стоит отметить:

  • отказ от дидактического способа коммуникации с пользователем;
  • демократизация собраний, с помощью предоставления голоса культурным и социальным меньшинствам, до этого маргинализированных и исключенных;
  • превращение библиотек/музеев/выставочных залов в лаборатории и мастерские, где произведения искусства создаются, а не «музеифицируются»;
  • трансформация этого института в «культурный супермаркет» или пространство мультимедийного потребительского спектакля;
  • переоценка пространства библиотеки таким образом, что книжный фонд становится чем-то второстепенным по сравнению с хранящей его архитектурой[7].

Все эти меры, на первый взгляд, способствуют (и очень часто трактуются так) радикальным переменам функции библиотеки и способа её взаимодействия с обществом. Однако здесь мы чаще имеем дело с мерами, которые только симулируют стремление трансформировать этот институт, тогда как в действительности только поддерживают его статус как места исключения и символического насилия.

 

Публичная библиотека в Фениксе, США
 
Национальная библиотека Белоруси, Минск

 

Другими словами, для того что бы изменить социальный статус библиотеки недостаточно дополнить книжный фонд художественной репрезентацией контр-культурных авторов, литераторов-женщин, недостаточно ярко разукрасить стены, пригласить голландских дизайнеров, инсталлировать библиотеку в пост-фабричных помещениях или само здание заменить на узнаваемую во всем мире «поп-культурную икону», увидеть которую хотели бы миллионы.

Также недостаточно предоставить помещение библиотеки сообществам до этого здесь не бывавшим, исключенным из жизни общества или организовать посещения для детей, которые никогда не были в библиотеке или установить кофейный автомат, предоставить бесплатный Wi-Fi. Все эти изменения служат существенными указателями перемен, которые переживает современное информационное общество, но немногое изменяется в самой идеи библиотеки. Не значительно трансформируется её культурная роль и связь с социальным порядком.

Почему все эти изменения эфемерны? Потому что они не затрагивают логики функционирования библиотеки как института. Логики, согласно которой он призван к тому, чтобы сохранять и переносить во времени то, что особенно значимо для общества и что подтверждает существование коллектива как культурного сообщества. Эта логика, в свою очередь, основана на убежденности в том, что, во-первых, библиотека способна дать объективные критерии, позволяющие выделить из культурных продуктов сообщества то, что особенно для него важно, отличить действительно ценное от недостойного внимания «мусора», чьё дальнейшее будущее заключается в рассеивании и де-материализации в коллективном беспамятстве.

Во-вторых, эта логика предполагает того, кто сумеет компетентным способом произвести такое разграничение. Устойчивым эффектом первого положения служит селекционная деятельность, которая в границы коллекции включает все то, что подобно элементам уже в неё включенным. Не смотря на любые демократические преобразования, в книжный фонд включаются произведения, которые напоминают продукт доминирующей культуры.

Утверждение о том, что библиотека дает сегодня определение критериев, того что несет культурную ценность, и что достойно осмысления, сохранения и перенесения в будущее является не только этноцентричным, но также игнорирующим факт, что оснований такого выбора сегодня всё меньше.

Мы давно потеряли выразительный образ будущего, туман на горизонте не обещает ничего конкретного.

Второе положение, на котором базируется деятельность библиотеки — это вера в то, что существуют люди, которые в состоянии компетентным способом отделить зёрна от плевел, при этом они способны удовлетворить интересы всех членов общества. Однако процессы прогрессирующей профессиональной специализации, эффектом которой является фрагментация знания, его некомплектность и возрастание «игнорации»[8], невероятно усложняют просветительскую и селекционную задачу функционера библиотеки.

Проблема, которую не в состоянии преодолеть предпринятые ранее на Западе (и реализуемые сегодня в московских библиотеках) меры по обобществлению культурных институций, заключается в делегировании власти оценки культурных продуктов (этим самым — способности воспроизводства сообщества) к узкой группе специалистов, наподобие делегирования способности определять, что есть здоровьем, а что болезнью — агентам мира медицины. Иначе говоря, на них возложены все те задания, которые некогда были делом внутриобщественного взаимодействия, в ходе которого сообщество само устанавливало, как ему жить. Такой общественной властью могут располагать только те, кто были выбраны общественностью как их представители и дополнительно исполняют её по средствам надзора через рычаги контроля, такие как судовая система или свободные медиа. В ином случае мы имеем дело с узурпацией власти, попытками монополизации искусства и права распределять материальные ресурсы на нужды библиотек.

 

Библиотека публичности

Основной проблемой библиотеки таким образом является её малый публичный характер. В библиотеку может войти каждый, но не каждый найдет там то, что представляло бы его культуру, способ жизни, пристрастия, эстетические вкусы и иерархию ценностей. Как правило, мы имеем дело здесь с чужой для нас культурой, которая пытается утвердиться, как исключительная, потому что её произведения здесь представлены.

Суть демократизации (любых) публичных пространств заключается не только в правовом равенстве доступа к ним, но и всеобщности права участия в процессе производства социального порядка и культуры. Дело здесь, однако, не в поиске ответа на вопрос, что нужно сделать, чтобы эти места посещало как можно больше людей, причем гендерно, расово, этнически более дифференцированных[9], но скорее в создании такой модели библиотеки, в которой каждый из нас мог бы найти часть себя. Речь идет также о том, чтобы каждый мог найти здесь себя неповторимым и конкретным индивидуумом, более того, личностью, которая способна творить себя сама и взаимодействовать с другими в деле создания общественного порядка.

Основным средством, ведущим к этой цели, средство, прототип которого уже был создан и апробирован[10], является распознание в пользователях активных творцов, а не пассивных реципиентов. Достижение этой задачи в свою очередь требует создания условий для креативности там, где на первый взгляд её нет, а именно в повседневных практиках личностей, пытающихся адаптироваться к действительности.

Суровая повседневность городской жизни в Москве требует от нас не только отваги, но и воображения необходимого для поддержки и защиты в себе личности.

Стоит обратить внимание не столько на тех, кто творит в социально декларируемых для этой деятельности креативных анклавах (а именно, в мире искусства, дизайна, кино и литературы) или художественных партизан, ведущих подрывную деятельность в пространствах доминирующих групп (граффитчики, стрит-артовцы, городские активисты, хакеры и другие), а скорее на обывателя, просто несогласного со сценарием жизни, написанным другими. На понимание креативности накладывается огромное количество разносторонних практик, направленных на окружающий материальный мир личности (украшение балконов, скверов во дворах, создание объектов из найденных предметов и отходов, переделка одежды, найденной или купленной в секонд-хенде, домашнее проектирование интерьера и его самостоятельное трансформирование, развитие гикосферы[11], украшение кабин грузовых автомобилей и автобусов, новое применение для фабричных устройств[12] и многое другое), творческая деятельность современных фанов поп-культурной продукции[13], культурные практики сексуальных меньшинств или энтузиастов разного рода физического активизма[14], «джаммирование» коммерческой культуры при использовании записывающих и читающих[15] цифровых устройств и многое другое. То, что объединяет все эти примеры это человеческая креативность, которая не принимает организованные или культурно образцовые формы, которая к тому же не замышлялась как инструмент воспроизводства системы, но скорее является результатом спонтанных попыток жить по-своему.

Если библиотека должна стать местом публичности, то ей необходимо быть скорее процессом, чем местом, опираться на инклюзию, чем на эксклюзию, на широкое соучастие, а не на знание экспертов. Главным заданием библиотеки, следовательно, должна быть не селекция и легитимация культурно существенного, того что признанно ценным в поле художественного мира, а скорее мониторинг действительности на предмет поиска отдаленных форм креативности и их презентация, предоставление примеров подтверждающих возможность жизни по-другому. Речь, однако, не идет о создании полицейского архива, регистрирующего каждое проявление воображения и творчества, а скорее о документации их количества, разновидности, для того что бы доказать, что культура творится не только в галереях, академиях или концертных залах, художественных мастерских или в университетах, но везде там, где личность приспосабливается к действительности и устанавливает отношения с другими.

Традиционная модель библиотеки уступает под давлением революции участия в повседневной жизни обывателя. В этом новом контексте библиотека со своей статичностью, со своей претензией на толкование правды о явлениях, процессах, истории и с воспитанием читателя, становится не только архаичным, но и абсолютно чужим, не понятным для современного человека. Решение проблемы неадекватности библиотеки, однако, не сводится к тому, что пытается сделать правительство Москвы, а именно: внедрение мультимедийности и спектакулярности, превращение этого института в культурный mall[16]. Да, эти инструменты делают библиотеку заметней, но они есть только средство, которые ошибочно принимают за цели.

Нам стоит предпринять все усилия, чтобы не получить очередной привлекательный спектакль, но используя средства спектакуляризации преобразовать библиотеки в места, где читатель сможет лучше понять окружающий его контекст, в котором он может увидеть и понять себя, который открыт для его новых решений, где он способен создавать собственные культурные продукты.

Изменяющиеся формы участия в культуре и растущая способность каждого из нас к производству культурных смыслов и образов (только с помощью мобильных гаджетов), должно найти своё отражение в способе функционирования библиотеки, в порядке каталогизации и составления собраний, его презентации.

То, что нужно нам сейчас это не общественная библиотека, а библиотека общественности, задуманная  как пространство ценностного конфликта, как место, в котором можно представить, прежде всего, то, что нас различает, и в то же время делает уникальными.

* * *

 

[1] По материалам The Village: «Как выглядит современная библиотека». 
 
[2] Такая дефиниция предложена британскими искусствоведами из Museum Association.
 
[3] Bukatman, S., Odlot doskonały: efekty specjalne a percepcja kalejdoskopowa, [w:] Widzieć, myśleć, być. Technologie mediów,  Gwózdz, A. (red.), Kraków, 2001
 
[4] Edensor T., Tożsamość narodowa, kultura popularna i życie codzienne, Kraków, 2005;  Hobsbawm E., Mass-producing tradition. Europe 1870-1914 (w : ) Representing Nation, Boswell D., Ewans J., (red), Londоn, 1999; Gellner E., Narody i nacjonalizm, Warszawa, 1991.
 
[5] Смотри: Hobsbawm E., Mass-producing tradition, там же.
 
[6] А если находят, то не могут идентифицировать себя с этим, поскольку это является или  фрагментом их материального, визуального мира который вплетен в непонятную для них историю или их интерпретация воспринимаемого оказывается не свойственной, низкой, плохой, не соответствующей должному, характерной для другого мира.
 
[7] На тему этих изменений см. Jedliński J., Sztuka wystawiania sztuki, Czas kultury, nr 4-5/1999; Lübbe H.,  Muzealizacja. O powiązaniu naszej   teraźniejszości z przeszłością. Estetyka na świecie, 3/1991; Ghirardo D. Architektura po modernizmie, Warszawa, 1999.
 
[8] Категория, предложенная Юлиюшем Лукашевичем, относит к парадоксу состоящим в том, что чем больше мы знаем как общество, и чем больше ресурсов социального знания, тем меньше мы знаем как личность, поскольку обязательное знание каждого из нас более специализированно и каждый раз касается меньшего среза действительности. (см. Łukasiewicz J., Eksplozja Ignorancji. Czy rozumiemy cywilizację przemysłową?, Warszawa, 2000) 
 
[9] Несомненно, это очень важно, но это не должно становится основной проблемой, потому что тогда в голову приходят мысли идентичны тем, которые лежали в основе shopping mall и мультиплексов. Превращение библиотеки в святыню искусства, которое даёт ощущение участия в культуре, предлагая, прежде всего, развлечение не только не решает проблему дефицита публичности, но и отождествляет публичное с массовым, отрицая индивидуальные различения, предлагая то, что привлекает внимание всех, но не несет существенных смыслов, что скорее есть культовым, чем культурным.
 
[10] Имеется в виду, прежде всего произведения Павла Альтхамера («Каприз Павла Альтхамера») и Folk archive Jeremy Dealera i Allana Kane.
 
[11] Geekosphere – это пространство вокруг собственного компьютера гика (людей, которые, не смотря на определенное увлечение чем-то, остаются на маргинезе общества – в этом случае речь идет о людях, которые без конца используют компьютерные технологии) поделки, в виде оформления монитора, полки для дисков или рабочего стола.
 
[12] Например, списанный общественный транспорт, функционирующий как маленькие продовольственные магазины, частные библиотеки, стиральные машины, используемые как миксер для алкоголя, домовые магниты, благодаря которым можно воровать электроэнергию и т.д.
 
[13] См. Jenkins H., Kultura konwergencji. Zderzenie starych i nowych mediów, Warszawa, 2007; Abercrombie N., Longhurst B., Audiences. A Sociological Theory of Performance and Imagination. Londyn, 1998
 
[14] Примерами могут служить пока не коммерциализированные экстремальные виды спорта: турбогольф и всё многообразие коллективных «дурачеств», документация которых представлена в Instagram и Facebook.
 
[15] Здесь я имею в виду то, что они не обязательно должны быть реализованы по идеологическим причинам (так как это происходит в случае с движением jam или subvertising), но скорее вся та активность, которая вызвана потребительской деятельностью и становится экспрессивной практикой, в дословном смысле этого слова, а её эффектом являются новые образы и звуки, в основе которых лежит мейнстримовая коммерческая культура.
 
[16] Такое изменение, конечно, очень существенно для реализации экономических функций библиотеки, сделав это место более привлекательным можно ввести её в рамки культуры предложения (A.Wernick), что позволит ей соперничать с другими институтами на рынке общественного внимания (G. Franck).
 
 
Тексты об искусстве, памяти и публичности:
 
Make History, Not Memory
Abromson D., Harvard Design Magazine, Fall 1999, Number 9. To order this issue or a subscription
 
Remembrance and Redemption. A social interpretation of War Memorials
Winter J., Harvard Design Magazine, Fall 1999, Number 9
 
Memory and Counter-Memory. The End of the Monument in Germany
Young J. E., Harvard Design Magazine, Fall 1999, Number 9.
 
Mass-Producing Traditions. Europe, 1870–1914
Hobsbawm E., Chapter 4 in Representing the Nation: A Reader / Edited by David Boswell and Jessica Evans (London: Routledge, 1999).
 
Art and Contemporary Critical Practice. Reinventing Institutional Critique
Raunig G., Ray G. (eds), May-fly / www.mayflybooks.org
 
Art market: Paint this town red
Clifford, Mark. Far Eastern Economic Review. Hong Kong: Jul 22, 1993. Vol. 156, Iss. 29; pg. 72, 3 pgs
 
Public art for the public
Ronald Lee Fleming. Public Interest. Washington: Spring 2005. , Iss. 159; pg. 55, 23 pgs
 
Art in Public Spaces: Women, Memory and Community
Farkas, Suzanne. WE International. Toronto: Winter 1999. , Iss. 46/47; pg. 33
 
Coming changes in public arts
Terry Ray Hiller. The Futurist. Washington: Nov/Dec 2001. Vol. 35, Iss. 6; pg. 46, 6 pgs
 
But Is It Art? The Spirit of Art as Activism / Culture in Action:
A Public Art Program of Sculpture Chicago
Luke, Timothy W. Contemporary Sociology. Washington: Sep 1996. Vol. 25, Iss. 5; pg. 681, 3 pgs
 
Community aesthetics
Gallagher, Julia. New Statesman & Society. London: Jun 16, 1995. Vol. 8, Iss. 357; pg. 32, 2 pgs 

 

На обложке проект реорганизации пространства библиотеки №47,
созданный архитектурным бюро SVESMI (Роттердам)
 
 
Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal

Один комментарий

  1. Игорь

    Забавной иллюстрацией тезисов статьи может служить вход по домофону в библиотеку Достоевского.
    Некоторый фейс-контроль, «позвони, тебя через камеру оценят и решат, впускать ли» , отлучающий (по всей видимости) от библиотеки как раз тех, кто может стать носителей каких-то отличных от желаемых гегемоном установок/ценностей.

    То есть само попадание в библиотеку становится, сродни проходу в клуб «Рай», символом конвейерной одинаковости и принадлежности чётко очерченному классу «приемлемых», «приличных» людей.