«Революция понятий» — путь для эволюции без насилия и произвола

За последние пару лет я слышу о протестах чаще, чем когда-либо. Не то, чтобы я стал специально интересоваться ими, просто, похоже, что-то пошло не так… «Не так» совсем не значит того, что раньше не было никаких волнений, они были постоянно и повсеместно, но до нас в таком масштабе и формате докатились только в недавнее время.

Над моим домашним рабочим местом висит манифест Йосефа Бойса (прим. — прочитать весь манифест вы можете нажав на картинку справа ), в котором он обозначает симптомы кризиса еще 40-летней давности.

В одном из пунктов говорится о кризисе в личностном самоощущении человека, где художник-постмодернист описывает осознание собственной беспомощности и незащищенности, которые приводят к потере собственных ориентиров: «Все большее количество людей, особенно молодых, подвержено алкоголизму и наркомании, кончают жизнь самоубийством. Сотни тысяч становятся жертвами религиозного фанатизма. Эскапизм входит в моду. Обратной стороной такой утраты человеком своей идентичности становится лозунг “после нас хоть потоп”...»

Согласно Вильгельму Шмундту, чтобы найти альтернативу, требуется «упорядочить основные понятия». Это же имеет в виду и Ойген Лебль, экономист-теоретик Пражской весны, когда он говорит о безотлагательной «Революции понятий». Одну из своих книг Шмундт назвал «Революция и эволюция». Этим он хотел сказать:

«Только когда мы переосмыслим основные связи социального организма, произведем “революцию понятий”, мы откроем путь для эволюции без насилия и произвола».

«Без насилия и произвола» — этот сценарий кажется очень знакомым. Мировое движение Occupy и наши протесты 2-х летней давности совсем не революция в традиционном агрессивном ее понимании, а скорее маленький шажок к социальной эволюции, осознании собственной силы и единства. Эти самые маленькие шажки очень сложно укладываются в понимании свержения\захвата власти и вместо того, чтобы двигаться пусть и медленно дальше, многие останавливаются думая о своем поражении. Думая о том, что «кровавый режим» можно вытеснить только кровью своих соратников.

Над моим домашним рабочим местом рядом с манифестом Йосефа Бойса весит и другой плакат с недавно посещенной мной выставки в небольшом немецком городке Карлсруэ, где находится самая крупная институция по медиа-арту в мире. На постере, как собственно и самой выставке много картинок с протестов по всему миру. Кроме этого, на самой экспозиции воспроизведены фрагменты лагерей и представлены различные артефакты. Петер Вайбель, один из самых авторитетных теоретиков медиа-искусства, являясь куратором выставки, все представленное формулирует как «Артивизм», сумасшедший микс искусства и активизма.

По его словам, протест — это искусство, выражение творческого потенциала и энергии, экспрессия и оригинальность идеи, присущие авангардным художникам начала 21-го века. Не хотелось бы становиться оппонентом признанного теоретика, но обстановка в ближайшем Киеве накаляется и горящие баррикады, как бы не стараясь усмотреть всю красоту в красно-оранжевом огне и перформативность акта отдельновзятых революционеров, назвать искусством сложно. Искусство умереть? Искусство получить увечья или затвитить происходящие?

 

Фрагмент экспозиции выставки Global Activism, г. Карлсруэ

 

Но если все же не спорить о том, что является искусством, а чуть пристальнее посмотреть на художественные практики начала 20-го века, то можно вспомнить хотя бы итальянский футуризм, провозглашающий не только выход к полной абстракции в области пластических искусств, но и рождение нового типа творчества, свободного от подражательства — тотальное слияние и приумножение всех имеющихся характеристик как художественных, так и повседневных.

И, несмотря на поддержку тогда уже фашистской Италии, футуристы все же хорошие ребята. И даже несмотря на провозглашение ими пафоса разрушения, взрыва, воспевание войны и революции, как омолаживающей силы одряхлевшего мира, они еще в начале века сформулировали не только новые принципы существования искусства, но и общественные и жизненные нормы, призванные взломать устоявшиеся взгляды.

В их сборнике манифестов можно прочитать не только новые концепции театра, музыки, кино, танца и живописи, но и способы реконструкции государства, да, что там государства, Вселенной!

Течение было столь амбициозным, что своей целью избрало тотальное переобустройство мира. Виницио Паладини, придерживаясь идеи «Интеллектуального восстания», пишет о том, что:

«Революция должна быть синтезом двух революций (всеобъемлющее дело полного обновления). Одна — экономико-политическая (вся власть советам рабочих-солдат), другая — духовная»

Как минимум это означает, что свержение лидера совсем не самоцель, цель более верная и высокая (дополняющая первую) — это духовное обогащение, самосовершенствование и транслирование новой культуры через собственные и семейные ценности.

Ох, уж эти художники и морализаторы, скажите вы, возвращаясь прямиком из огня и атмосферы, сжатой до предельно-критической массы и будете правы, манифесты художников зачастую настолько высоколобы, что уж слишком далеки от пролетариата на баррикадах.

Но все же.
Все это похоже на спектакль, немножко модифицированный, видоизмененный и более зрелищный, чем в Москве 2 года назад, так, чтобы люди не заскучали, увидев какой-либо намек на копию. Не хочется думать о каком-то мировом заговоре, но что вас заставляет останавливаться хоть на минуту дольше в вашей новостной ленте фейсбука в выборе постов про события в Киеве или новости о том, что ваш виртуальный друг купил новый ноутбук? Что вообще вас заставляет читать многочисленные публикации о событиях в Египте, Стамбуле или Киеве? Животное любопытство, тяга к чужому горю или фейсбук уже сам решает, что вам интересно, формируя вашу ленту? Нет, все же мы разучились сострадать и сопереживать. Медиа, информационное облако или грозовая туча, как я ее уже обзывал, формирует новый формат нашего поведения, новый тип людей.

 

Саша Курмаз, Киев, 2014

 

Утрачивая необходимость проводить время на городских площадях, теряя какую-либо общность, единственным способом остается возмущаться перед телевизором или экраном монитора, а край — встретиться на все той же площади, но под другим предлогом, обстоятельством и мотивацией, возникшей под влиянием все того же телевизора и монитора.

Это можно было бы снова назвать зрелищным спектаклем, совсем не тем спектаклем, о котором могут подумать многие брызжущие слюной комментаторы в сети, часто обвиняющие противоположную сторону в продажности, рассуждая о влиянии запада или востока. Спектакль как многоактовое и сложное событие, состоящее из многочисленных ролей, динамичного сценария и зрелища. Столько раз повторив слово «спектакль» ненароком вспоминаешь и ситуационистские практики, совершившие революцию во Франции в 68-м нисколько физически, сколько теоретически. Ги Дебор, философ и теоретик Ситуационистского Интернационала в своей книге «Общество Спектакля» определяет суть современного состояния как утрату непосредственности: «всё, что раньше переживалось непосредственно, отныне оттеснено в представление». Термин «спектакль» в его трактовке означает «самостоятельное движение неживого» или «общественные отношения, опосредованные образами».

Переводя взгляд на второй постер с многочисленными картинками протестующего «Артивизма», думаешь о том, что здесь что-то не так. Все это выглядит странно и не искренне, немного напоминает фэшн-шоу, маскарад, торжественное шествие. Все тот же Ги Дебор называет это «показным бунтом», отражением того «что даже неудовольствие превратилось в некий товар».

Думаю, мы все товар и вот вы конкретно (да, да, к вам обращаюсь), кто читает этот пост тоже. Мы все продукт этого спектакля, без альтернативы и возможности занять третью сторону, но с возможностью найти свое фото в многочисленных протестных ретвитах, сравнимых лишь со светской хроникой.

 

Фото на обложке: the AtlanticRenewed Protest in Ukraine.

 

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal