Феноменальная смерть граффити

Граффити сегодня стало еще более маргинальным и нелегальным «чем вчера», когда никому кроме ментов и городских служб не было никакого дела до него. Причины этого не лежат в возможности уголовного преследования (как будто она кого-то когда-то пугала), в пропаганде или всевозможных институализированных запретах. Наоборот, практики, санкционирующие художественную репрезентацию в городском пространстве, как альтернативу вандализму, и мораль «городского благоустройства» приравняли страсть к граффити к психическому расстройству, форме социальной девиации и симптомам социопатии.

Проблема с граффити всегда сводится к вопросу о том, кому принадлежит «городское пространство». Очевидно, город принадлежит «избирателям» и «обычным трудолюбивым обывателям», ведь именно они являются теми, кто определяет повестку дня в обществе, «соль земли» или «опора режима». Поэтому городское пространство принадлежит «политическому животному» не только в качестве физической собственности, как инфраструктура и архитектура, но и как особое символическое и эстетическое пространство.

Перед нами встают вопросы: «чем является город с точки знаковых (образных) систем» и «какую, безусловно, политическую действительность эти образы представляют»? Ответ лежит на поверхности, система этих образов репрезентует городскую власть и капитал буржуазии, выступающих в лице рекламодателей. Городская власть в свою очередь либо свободно выбирается большинством, либо представляет собой некоторый социальный компромисс или паритет. Так или иначе, администрация не только действует с молчаливого одобрения «среднего человека», более того, состоит в большинстве своем из людей каких миллион.

Именно вкус большинства определяют «символическое пространство» города, играют важнейшую роль не только в политике, но и в качестве одного из влиятельнейших «эстетических эталонов», обеспечивающего допуск в городские пространства выхолощенный китч: сальные памятники, второсортную рекламу и дизайн, бессодержательное оформление. Пространство города, подчиненное китчу, заслуживает того, чтобы быть атакованным граффити.

 

Запрос Google – whole house bombing. На фотографии изображены последствия полицейского штурма засквотированного левыми черными активистами из MOVE, выступавшего против как расизма, так и против эксплуатации (основанной Джоном Африкой), дома в Филадельфии, США, в 1985. В ходе спецоперации на дом с полицейского вертолета была сброшена бомба из товекса (жидкое взрывчатое вещество для уничтожения фортификаций), после того момента когда в ответ на действия полиции активисты начали для самообороны применять огнестрельное оружие. Любые начинания по изменению городского пространства, в соответствии с критикой системы наемного труда, провоцируют государство руинировать результаты подобных начинаний, в соответствии с монументально закрепленной апологией трудовой морали. Фото: nytimes.com

 

Но что связывает архитектуру с эстетическими конвенциями? Она своеобразна уже тем, что представляет собой «единственный вид искусства начисто лишенный любого революционного потенциала, самый эффективный инструмент дисциплины и менеджмента, трансформирующий одно свободное состояние жизни в другое менее свободное». Архитектура предопределяет любой возможный политический консенсус. Сегодня не общество создает стены, а скорее стены — общество.

Любой консенсус (в том числе и эстетический), возникающий в рамках современной политики, говорит нам (жителям города) лишь о необходимости политического единства для слаженного городского управления трудовыми ресурсами.  Архитектура и инфраструктура по своей сути всегда инструмент, а знаковое поле города — всего лишь пропагандистская и навигационная машина, ориентирующая нас в беспросветной повседневности заводских режимов. Воистину, бог — машина! Единственной ценностью всех эстетических городских конвенций, в конечном итоге, является только труд, в изощренной скрытой форме ими пропагандируемый.

Консенсус формален, потому что, по факту, уже включен в систему управления, как стандартный вкус обывателя, как китч, вызывающий определенные эмоции у человека, перемещающегося от дома и до работы. Такой китч не позволяет идентифицировать социальный антагонизм.

Естественно, что здесь возникает огромное противоречие: «городское пространство» — не только властная знаковая система, но и пространство физического пребывания людей, в котором можно жить, собираться, выражать свое недовольство, совершенно игнорируя эстетические конвенции города, как, например, это происходит в осажденном Киеве. Из этого противоречия, из попытки концептуализировать банальный вандализм, противопоставить себя китчу, конвенциям и труду, возникает граффити.

 

Анархистская сотня «Черная гвардия» на баррикадах в Киеве, для которых граффити стало одной из важнейших форм манифестации своих воззрений и ценностей. Фото: vk.com/narodnyj_nabat 

 

Граффити — это не просто «писать свое имя», и даже не утверждать свое имя в рамках общественного консенсуса, но восставать против города, как инструмента дисциплины. Когда ты рисуешь граффити, ты противопоставляешь себя всем идеалам современного мира: рационализму, полезности, индивидуализму, демократическому консенсусу и музейному архиву «актуального искусства», за порог этого музей не выходящего. Граффити — действительно бесполезно. Райтера даже по большому счету не заботит судьба его работ, не заботит эффект этих работ, заботит только лишь противопоставление себя городу и машинам, перевозящих людей из точки а в точку б, заботит лишь противопоставление иррациональной сути жизни рациональности механизмом. Ты тратишь свое время, отведенное для сна, на поиск подходящих поверхностей, на символический жест, который будет понятен лишь совершенно узкому кругу друзей и врагов, в рамках совершенно непроизводительной и анонимной системы символического обмена. И все это реальная жизнь.

 

Граффити — это разобранная на булыжники мостовая. Запомни это. Фото: Zyalt

 

Реальная жизнь реальных людей совершенно наплевательски разрушает «городское пространство», как фетиш эстетических конвенций плебса. Но власть большинства воспринимает такое живое и не санкционированное разрушение, как признак «болезни и деградации». «Теория разбитых окон» на проверку представляет собой банальную моральную проповедь о «тунеядстве молодежи», в которой безработная молодежь всегда в перспективе ассоциируется с клиническими преступниками и расовыми дегенератами.

Говоря о нелегальном граффити, непрофессиональном, мы, конечно же, подразумеваем узкий класс либо безработной молодежи, прекаризированного (частично-занятого) или молодого промышленного пролетариата, начинающего осознавать свое положение. Так или иначе, вопрос о граффити всегда сводиться к вопросу о наемном труде. «Ты бы лучше делом занялся». Ненависть к труду, а значит и к городу, вот что в первую очередь воплощает тело современного вандализма, яркого восстания против серости трудовой повинности. Граффити — это требование «никогда не работать», рисовать ночью и спать днем, искать лучшие места для себя и драться за них, игнорируя любые законы.

Пропаганда против граффити, всегда невыносима идиотична. Уголовное преследование лишь привлекает новых участников к игре, придавая ей революционный флер. Но если любой полицейский надзор над городским пространством, противопоставленный вандализму, является неэффективным (камеры разбиваются, а полицейские теряют табельное оружие), то биополитические практики «городского благоустройства» и «городской гигиены» (субботники) ставят граффити в один ряд с психическими расстройствами, сексуальными и социальными девиациями, совершают «воистину урбанистическую революцию во благо всего общества».

Такие практики включают и презентуют «позитивные» примеры, когда вчерашние безработные арт-преступники исправляются и становятся успешными стрит-артистами, дизайнерами или оформителями, что с большим одобрением воспринимает подготовленный общественный вкус. В итоге, китч оборачивается еще большим Китчем: нужно больше памятников, больше арт-объектов, еще оформления без логики, все — на радость воодушевленным обывателям. Жизнь, а вместе с ней граффити, становится заложником между плохим новым и очень плохим старым. Только с этих самых пор вандализм не разрушается, а сам становится объектом санкционированного обществом вандализма. Монументальное искусство и художественное оформление — это инструменты биополитического регулирования, позволяющие скрыть острые зубы каннибала за красивой улыбкой современного искусства или «социальной политики».

Творческая автономия художника, громившая город, оказалась настолько хрупкой и не способной противопоставить себя обновленному общественному мнению, биополитическим инструментам «городского благоустройства» и конфликтовать с друзьями-ренегатами, занятых в оформлении подпорных стенок за бюджетные деньги, что была окончательно вытеснена на периферию городских пространств. Именно поэтому можно сказать о том, что такое наполовину вандалистское и наполовину художественное явление как граффити, капитулировав перед биополитическим инструментарием «городского благоустройства», заявило о своей смерти, будучи неспособным существовать и развиваться как феномен городской культуры противопоставленной архитектуре и инфраструктуре, как инструментам управления городскими трудовыми ресурсами, и китчу, как форме пропаганды труда, как ценности капиталистического общества.

 

* * *

 

Данная статья написана участниками сообщества «Закон» и «Старая земля».
 
«Закон» и «Старая земля» не является тем, что люди привыкли называть «проектом», они не требуют ничего и не имеют никаких целей, все, что их роднит это общие интересы (авангард, современная уличная культура, леваческий нигилизм от Ж. Батая и М. Бланшо до «Мисье Дюпон», граффити и т.д.). «Закон» и «Старая Земля» – это набор начинаний в области исследования культуры, истории, антропологии, смешивающихся с начинаниями по реанимации практик авангарда, рисованию граффити, производству манифестов и публикации текста, для сообщения единомышленников.
 
Сайт сообщества: www.oldsoil.ru

 

 

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal