«Нет закона, запрещающего мне двигать камни на улице»

Фото: braddowney.com

 

Брэд Дауни делает инсталляции из всего, что попадается ему под руку, — начиная со стульев в комнате и очков собеседника, заканчивая дорожными знаками, фонарями и скамейками в парках. Уже 20 лет он занимается модификацией уличной мебели: отколупывает плитку с тротуара и строит из нее карточные домики, вырезает гигантское сердце из фасадной сетки на ремонтирующемся здании, меняет буквы на неоновых вывесках и перерисовывает человечков на дорожных знаках. Его остроумные скульптуры вызывают улыбки у прохожих и недоумение у властей: большинство своих работ он делает спонтанно и несанкционированно. Но серьезных проблем с полицией у него никогда не возникало. «Не существует такого закона, который бы запрещал мне делать все это», — уверяет Дауни. PublicPost поговорил с американским художником о России и Германии, его неудачном сотрудничестве с маркой Lacoste, дружбе с арт-группой «Война» и Pussy Riot-мании на Западе.

 

 

— Вы делаете инсталляции в Америке, Франции, Дубае, вот сейчас приехали в Россию. Вы как-то подстраиваетесь под место, где работаете? Тематика и посыл работ меняются в зависимости от страны или города?

Я больше обращаю внимание не на саму страну, а на вещи, которые нахожу в том или ином месте. Уличные фонари, скамейки, те же дорожные знаки — в каждом городе они разные. У всех разные формы, разный дизайн. Обычно я выхожу на улицу, осматриваюсь и пытаюсь найти что-то, что меня может вдохновить. Я очень люблю работать с движением — эскалаторы, лифты, мосты — мне нравятся объекты, которые движутся. Я все это использую в своих инсталляциях. Но при этом я не думаю: а что нужно, например, русским? Я думаю, что я могу сделать из того, что есть в России.

— Сейчас вы живете в Берлине, где граффити и стрит-арт чуть ли не на каждом шагу. Вас не смущает такое изобилие уличного искусства? 

Я не называю свои работы стрит-артом, я просто люблю делать инсталляции в публичных местах. А публичное пространство в Берлине очень легкодоступно. Я жил 8 лет в Нью-Йорке и 4 года в Лондоне. Берлин — это самый свободный город, который я когда-либо встречал. Не только по отношению к пространству, к каким-то физическим вещам, но и в мыслях людей. Этот город — большая стройплощадка, где кружится множество идей, и государство не пытается как-то ограничивать сознание его жителей. Плюс там можно снять просторную мастерскую, у многих моих знакомых нет работы, так что они могут мне помогать. У людей там есть время, чтобы смотреть на искусство и понимать его.

 

— Власти, как правило, не склонны разбираться, где искусство, а где вандализм.

В Париже, например, с этим очень строго, да. В Нью-Йорке тоже тяжело работать без разрешения. Но знаешь, если захотеть, такие вещи можно делать где угодно. Зачастую в малодоступных или запрещенных местах получаются наиболее интересные работы. Потому что появляются препятствия, которые заставляют тебя думать, искать разные выходы, быть более сообразительным и креативным в своих решениях.

— Значит, вы никогда не согласовываете свои проекты?

Я часто работаю с галереями и музеями, иногда делаю что-то в разрешенных местах. Но главный плюс в работе без согласования — это скорость. Когда ты работаешь в публичном месте, очень тяжело получить официальное разрешение — нужно подписать кучу бумаг, заплатить разным людям — государству и владельцам этих территорий, нужно иметь большой бюджет. Слишком много правил, куча людей. А так я могу придумать идею и уже сегодня пойти и реализовать ее.

Самое важное для меня — это безопасность. Я забочусь о том, чтобы все мои городские скульптуры были безопасными для прохожих, чтобы ничего не упало, никого не покалечило.

 

 

— Но вы изменяете дорожные знаки, а это может привести к ДТП.

Я занимаюсь этим почти 20 лет, с 90-х, и ни разу не было случая, чтобы кто-то пострадал. Несмотря на то, что раньше, когда только начинал, я был гораздо глупее.

— А какие работы вы делали в 90-е?

Я пришел к этому из скейтбординга. Когда я был маленьким, я очень много катался на скейте. А скейтеры часто говорят об архитектуре — это важный момент, так как все твои возможности непосредственно зависят от окружающего пространства. Плюс многие скейтеры занимались граффити, поэтому все это как-то перемешалось. Вначале я тоже рисовал граффити — только это были не надписи, а очень большие рисунки — гигантское сердце или коробка с подарками. Мы пытались делать очень масштабные позитивные работы. А потом мы начали изменять дорожные знаки. Мы одевались в форму строителей и модифицировали уличные знаки, скамейки, билборды. И никто нас не трогал. Многие работы мы делали в студии — приносили нужные материалы, делали инсталляцию, а потом выносили ее на улицу. А сейчас у меня немного другая схема — я выхожу на улицу, нахожу какие-то вещи и изменяю их на месте. Вот, например, в этой комнате есть стулья, у тебя есть очки. Мы можем использовать все эти предметы, чтобы создать что-то новое. Для меня самые интересные скульптуры получаются из подручных материалов.

 

 

— Не огорчает, что ваши скульптуры быстро исчезают с улицы?

Город переполнен перманентными объектами, а я хочу, чтобы они имели возможность изменяться, были гибкими и подвижными. Это хорошо, что мои работы видоизменяются и даже исчезают. Когда я делаю что-то перманентное, со временем мне это перестает нравиться. Вначале я говорю «о, как круто», но потом через год я начинаю думать: «Лучше бы это исчезло». Поэтому сейчас я делаю вещи, которые могут изменяться с течением времени. Последняя моя работа — это велосипед, залитый в бетон. И это выглядит как перманентная инсталляция, но детали торчащего велосипеда могут измениться — что-то заржавеет, что-то потеряется.

— У вас часто возникают проблемы с полицией?

У меня были столкновения с полицией, но я бы не назвал это большими проблемами. Были аресты, но ничего серьезного. В большинстве случаев они не могут ни к чему придраться, так как не существует такого закона, который бы запрещал мне, например, двигать камни на улице. Обычно они выдумывают что-то типа «гражданского неповиновения», но это не серьезное нарушение. Поэтому все заканчивается тем, что я отсиживаю пять часов в участке, а потом меня отпускают.

 

— Вы закончили киношколу и даже сняли документальный фильм про стрит-арт Public Discourse. Почему не продолжили карьеру режиссера?

Я часто делаю фильмы для музеев и выставок — снимаю ролики своих акций. Но что касается художественного кино, в киношколе у меня всегда была проблема в работе с актерами — они подходили ко мне и говорили: «Как мне вести себя в кадре, как играть?» Мне было очень неуютно — я не мог говорить людям, как они должны себя вести, что чувствовать.

— Вы первый раз в Москве...

Да, это мой первый приезд. Первый день в Москве был просто ужасен. Меня продержали 8 часов в маленькой комнате в аэропорту, обыскивали все мои вещи два раза, а потом выписали штраф на 5 000 рублей. Не знаю почему.

— Наверное, вы очень удивились?

Нет, честно говоря, для меня это не стало большим сюрпризом... Сегодня я чувствую себя намного лучше.

 

— Идеолог арт-группы «Война» Алексей Плуцер-Сарно освещает ваши акции в своем блоге и называет вас «другом "Войны"».

Да, я знаком с «Войной». Мы встречались и работали вместе. Я поддерживал их некоторые акции. У нас с ними что-то вроде диалога... Какие-то вещи у них мне нравятся, какие-то кажутся очень глупыми. Но я понимаю их реакцию: «Весь мир сошел с ума, так что и мы будем вести себя соответственно». Они не хотели быть частью системы и поэтому выбрали для себя абсолютно другой стиль жизни.

Но я пытаюсь делать более позитивные работы. Я не скрываюсь, выступаю на публике, общаюсь с людьми. Я понимаю, что они тоже пытаются завести диалог, но поджигать полицейскую машину — это уже слишком. Эта работа мне не понравилась. Я не увидел в ней произведения искусства, какой-то красоты. В их ранних работах наряду с сильной визуальной пропагандистской составляющей были юмор, трагедия, красота.

В акции с членом на Литейном мосту они задействовали движение города — он был красивый и эротичный. Мне очень понравилась акция с повешенными в супермаркете (та самая, про которую президент Путин ошибочно сказал, что там «вешали чучело еврея» — прим. ред.). Для меня это фантастическое произведение искусства. Выглядит жестко, но заставляет задуматься, выводит на поверхность многие хорошие вопросы, которые существуют в стране. И это застревает в твоей голове.

Но с каждой работой они должны повышать градус, делать что-то более жесткое и провокационное. А что может быть жестче поджигания полицейской машины? До какой максимальной точки они смогут дойти? Это уже становится опасно.

 

— А что думаете о Pussy Riot? Они очень популярны среди западных художников.

Если сравнивать арт-группу «Война» с Pussy Riot, то на Западе «Войну» называют Voina (произносится как русское слово), а Pussy Riot изначально были Pussy Riot и писались английскими буквами. Для меня это сразу стало сигналом, что, возможно, их акции не будут направлены на то, чтобы сделать жизнь в России лучше. Это больше походило на желание обратиться к Западу. Я не знаю их и никогда не говорил с ними, но я слышал очень странные слухи по поводу всего этого. На Западе они изображаются как такие наивные девочки-тинейджеры, которые страдают от диктатора Путина, но я не верю, что это вся история. Все это больше похоже на провокацию — как будто они нарочно пытались попасть в тюрьму ради медийного пиара. Ты не поверишь, как их раскрутили на Западе. Они были в новостях каждый день. Видела бы ты всех этих берлинских панков, которые пишут баллончиком Free Pussy Riot. А СМИ только рады заполучить очередную глупую историю из России. Может быть, в будущем они запишут отличный альбом или сделают успешные инсталляции, но сейчас это выглядит так, как будто они пиарят себя за счет трагической ситуации. Методы, которыми они пользуются, не помогают России.

 

 

— У вас есть работа Dedicated to Sarkozy (к носу статуи Наполеона в парижском Доме инвалидов художник приклеил ложку). В этом есть политический подтекст?

Конечно. Я думаю, что все искусство в той или иной степени имеет политический подтекст. Возьмем «Черный квадрат» Малевича — это было экстремально провокационно — делать такую картину в те годы. Несмотря на то, что люди не хотели признавать ее произведением искусства, она заставила многих задуматься.

Я делаю все возможное, чтобы не быть явно политическим. Я подумал, что ложка на носу статуи будет смотреться смешно. Я сам часто это делал в детстве. И Наполеон был лучшим кандидатом для этого перформанса — маленький человек, который всегда стремился стать великим. Я очень удивился, что такой бюст есть в Париже. И когда его нашел, решил сделать такую инсталляцию.

 

— У вас был неудачный опыт сотрудничества с фирмой Lacoste.

На 75-летие Lacoste берлинский универмаг KaDeWe решил сделать выставку молодых художников. Их пиарщик позвонил мне и предложили создать инсталляцию. Я отправил им свою идею — написал, что наполню огнетушитель зеленой краской и выкрашу какое-нибудь здание или статую в городе в зеленый цвет. Я ясно написал, что собираюсь сделать. Я только не указал, на каком именно здании буду рисовать. Написал — «любое здание». Они сказали «ок» и отправили мне первую часть гонорара — около 1000 евро. А потом я пошел и разукрасил их здание. Они очень расстроились, а СМИ сказали, что это сделали антитибетские активисты (в витрине в то время  стояли модели дизайнера Веры Ван — прим. ред.) — не хотели признаваться, что это сделал кто-то из своих. Потом я написал пресс-релиз, в котором рассказал настоящую историю. Остальную часть гонорара они мне не заплатили.

 

— После того случая были еще какие-нибудь предложения о сотрудничестве от других компаний?

Была похожая ситуация с университетом Лейфана в Люнебурге — они наняли молодых радикальных художников, чтобы те сделали им крутые росписи на стенах в своем фирменном стиле. У меня не было своего стиля, и я подумал, что если это все сводится к тому, чтобы сделать им ребрендинг университета, то я просто нарисую самый известный логотип в мире — логотип «Макдоналдса». Я рисовал около недели, и они постоянно подходили ко мне и спрашивали, что это будет. А я отвечал, что буду действовать спонтанно, импровизировать. И однажды утром они проснулись и увидели этот гигантский логотип «Макдоналдса» у себя во дворе. Они заплатили мне за работу, но никто из сотрудников университета больше со мной не разговаривал. По немецким законам, ты не можешь размещать на территории университета рекламу. И сейчас у них дилемма по этому поводу — либо убирать работу и тем самым показать, что они не поняли мое искусство, либо оставлять рекламу посередине университета. Эта громадная уродина до сих пор там. Но для меня это очень удачная остроумная работа. Студентам понравилось, они поняли ее.

 

Материал подготовлен Вероникой Комаровой для проекта Public Post в 2013-м году.
 
PublicPost (ПабликПост) — новостной сайт, основанный в 2011 году информационным агентством «Интерфакс», главным редактором «Эхо Москвы» Алексеем Венедиктовым. Закрыт 1 июля 2013 года без объяснения причин.
 
 
Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal